Живой уголок

Живой уголок

Рассказ


1. Буксир «Алмаз»

Морской буксир «Алмаз» был приписан к рыбозаводу и летом использовался просто для перевозки грузов. Доставлял на места промысла продукты и редких пассажиров, а назад уходил гружёный солёной рыбой и вяленым мясом.
В тот ясный августовский день буксире было всего трое: капитан Игорь Зотов с женой Риммой и матрос Алёша Жилкин, высокий худой парень в новой тельняшке и потёртых штанах из парусины.
- Римма Юрьевна! Несите камеру, олешки плывут! – Алёша, стоявший на носу буксира, обернулся и помахал рукой.
Женщина взяла фотоаппарат и встала рядом с матросом.
Реку пересекало огромное, многотысячное стадо диких северных оленей. Вытянувшись длинной вереницей от берега до берега, они издали казались плывущими кустами из-за целого леса тёмных, не окостеневших ещё рогов, с длинными кривыми отростками.
Когда буксир подошёл ближе, стали видны чуть выступающие из воды спины животных и чёрные испуганные глаза.
Римма бросилась в рубку:
- Игорь! Сбавь обороты, не дай Бог задавишь красавца рогатого!
- Уже сбавил. Больше нельзя. Течением на камни выдавит!
- А как же...
- Они не глупые, щас отворачивать станут.
И действительно, ближние животные стали притормаживать, насколько это возможно в быстрой воде, и отворачивать в сторону.
Живая верёвка разорвалась, и в эту калитку медленно прошёл буксир, никого из оленей не задев, не покалечив. Лишь нескольких телят с матками отнесло течением вниз по реке, но и они без проблем выбрались на берег, отряхнулись и устремились по следам стада.
Римма поспешила на нос кораблика и стала снимать новый для неё пейзаж.
Километрах в пяти ниже по течению открылись постройки рыбацкой «точки», как называют на Крайнем Севере малые, в несколько домиков, промысловые деревушки. Километрах в трёх ещё ниже по течению – изба метеостанции с большим красно-белым шаром на крыше и мачты радиоантенн. И наконец, на ближнем скалистом мысу, который только что проехали, высились среди малорослых лиственниц несколько зданий научно-исследовательской станции заповедника «Край леса».
Алёша сделал круговой жест рукой:
- Вот эти три деревеньки: заповедник, рыбаки да метео, мы про себя называем Живой Уголок.
- А что же так? Ведь живой уголок – это когда зверушки.
- Зерушек тут хватает. А посёлков на юг сто км – никого, на север двести км – никого. Здесь самые разные люди кучкой сгрудились: вместе дружней-интересней полярную ночь коротать.


2. Знакомство

Буксир стал подворачивать к берегу. На причале с десяток молодых мужчин, две женщины и седобородый дед. Все в накомарниках, что придавало им странный сказочный вид. Рядом с дедом мальчик лет десяти в красной клетчатой рубашке, с ножом на поясе и собакой у ноги.

Между тем Алёша закрепил причальные концы и выдвинул трап.
Мальчик сразу шагнул навстречу:
- Привет, дядя Игорь, маму привёз?
- Нет, Иван, я без пассажиров. Но она приедет, ведь написала же. Может, в Москве задержалась, так бывает.
- Она звонила на той неделе через спутник. Сказала: скоро-скоро!
- Вот. Значит, обязательно приедет! А это тётя Римма, жена моя. Никогда жареной печёночки оленьей не пробовала, представляешь? – и капитан хитро подмигнул мальчику. – Знакомьтесь, и можешь ей «ты» говорить, так лучше.

Мальчишка внимательно глянул в лицо женщины большими серыми глазами и подал ей руку.
Подошла собака, недовольно залаяла.
- Свои, Найда, свои!
- Что-то пить хочется, Ваня. Вода есть у тебя?
- Чё ж нет? Есть, конечно. Только я не Ваня, меня зовут Иван. Мы с дедушкой вместе с рыбаками работаем. Мы – самые главные: мы кашеварим! Пойдёмте, а то скоро обед. Парни наши приходят голодные и если не всё готово ворчат – вопше!
Перед рыбацкой избой — небольшой костерок. Иван сорвал пучок травы и бросил в огонь. Густой дым встал над костром. Мальчик взял гостью за руку, вместе с ней покрутился в дыму, а потом ещё похлопал женщину ольховым веничком по спине.
- Так надо, тётя Римма, пусть отвянут комаровичи, а то на одежде их занесём, и спать не дадут.
- Ваня... Иван, а сколько тебе лет?
- Восемь, – быстро ответил мальчишка, подумал немножко, приставил указательный палец левой руки к середине указательного пальца правой и добавил радостно:
- Вопше-то уже восемь с половиной! Я вот щас, в сентябре, в третий класс пойду.
- С половиной? – эхом отозвалась Римма и глубоко вздохнула: она в детстве тоже считала годы не целиком, а половинками, чтобы в юность скорее!
- Вот! Уже и подходят парни! Побежал их трясти, а то комарья нанесут!
Римма наблюдала в окошко, как четверо рослых мужчин нехотя покрутились в дыму, а Ваня, стоя рядом на чурбане для колки дров, охлопывал им спины ольховым веничком. Одному курчавому брюнету даже поерошил волосы, выгоняя оттуда спрятавшихся кровопийц.
Подошли Игорь и дед Никанор Камов. И над ними Иван проделал это же действо, затем сам покрутился в дыму и через пару секунд возник на пороге:
- Парррни! Сёдни суп-шурпа, каша-перловка и жарена печёнка! Мяса кладём, сколь хочется, каши и печёнки тоже, а шурпы тока по кружке, потом чай.
После обеда Иван предложил:
- А пойдём, тётя Римма, по морошку? Тут её пропасть за горкой в низинке.


3. По ягоды. Медведица

- Ой, у тебя фотоаппарат! Можно я в евонное окошечко гляну?
- Можно. Вот этот рычажок — зум. К себе — увеличиваешь. От себя — уменьшаешь.
- Почему зум? Это же комары так ззудят: «зумм-зумм-зумм-м!»
- Так говорят, когда надо увеличить, на что смотришь.
Римма, Иван и Найда стояли у громадного плоского камня на берегу, на котором стояла сколоченная из толстых брёвен смотровая вышка, но на верх не поднялись: и так открывался прекрасный вид на окрестности. Собака была запряжена в лёгкую тележку на колёсиках от детской коляски, на спине мальчика топорщился рюкзачок.
- Ой, как здорово приближает! Прям бинокль! Три километра до метео, а видно, как рядом.
- Часто бываешь у них?
- Раньше с Найдой чуть не каждый день бегали, а как медведица приходила, так дед не пускает. Ни с Найдой, ни фальшфейером1 – никак.
- Ну-ка, ну-ка про медведя!
- Олень в этот год рано пошёл. Большими стадами так и прёт через реку. А наша бригада же не только рыбаки, парни ещё и охотники: оленя бьют на мясо для города. Сначала туши в леднике2 замораживают, много настреляли. А бутор3 куда девать? А бутор некуда девать!
Тогда выкопали яму в низинке и туда бросали. А низинка та интересная: там пять штук лиственничек растёт. Вместе растут, совсем рядышком. Так им теплее, папа сказал. Границу леса едва видать, а они всё равно растут. Самые первые, получается, разведчики, вроде! А знаешь, почему не замерзают?
- Нет. Непонятно мне.
- То низкое место зимой снегом задувает. Совсем. Тепло им под снегом, и живут. Мы радуемся – настоящий лес! Это у нас тайга начинается, а не в заповеднике, пусть не хвастают!
А весной на лиственнятах этих ярррко-зелёные лапочки вырастают и мы с дедом понемножко, чтоб не больно им, отщипываем кончики и варим варенье. Кисленькое такое получается и свежими иголочками пахнет. Значит, много снегу – это не плохо для природы, а хорошо. Поняла теперь?
- Поняла, как не понять!
- В тот раз мы с Найдой по кустам, хворост собирали, печку разжигать. Вижу – морошки много! Прям горстями беру: ароматная, вкусная-а! Найду отстегнул, она любит мышей гонять. И пошёл я мимо той буторной ямы, она вонючая, кругом пошёл.
Вдруг смотрю: шары катятся. Это медведица набила брюхо: живот, как шар, голова, как шар, и уши чебурашечные. А сзади ещё шарик – медвежонок еённый.
Стою и смотрю: как подходит. А глаза не злые у неё, просто внимательные глаза. Как у Найды, когда щенится.
- И ты убежал?
- Нет! Я потом уже испугался, а сначала просто интересно было.
- А... Всё ясно! Найда её прогнала!
- Нет! Найда за леммингами4 в сторонке рылась.
- И что медведица?
- Подошла и смотрит. И шумно так дышит, будто корова в деревне, и нюхает меня. И медвежонок тоже. Говорю ей: «Вот тебе морошка, тётенька Потаповна!»
- И что?
- Она слизнула с руки ягодки. Тихонько так, горячим языком смахнула, не укусила.
И пошла себе.
И не оглядывается.
И малой за ней.
Оглядывается.
Сядет, лапами себе глаза закрывает и башкой в стороны качает.
- Почему же так странно?
- А баловался просто! Я тоже так делаю: закрою глаза рукой и смотрю сквозь пальцы. И сквозь стёклышко люблю. Интересно так.
- И чем закончилось?
- Найда залаяла. А тут как раз наши парни бутор тащили. И стали кричать и вверх стрелять. И знаешь, что медведица?
- Бросилась на собаку? Или на людей?
- А вот и нет! Она сразу медвежонку леща дала! Как будто он виноватый. Ка-ак дала ему леща по заднице – он так и покатился! И оба убежали в ту сторону, где лес растёт, где дома заповедника. Найда долго их гнала и лаяла, а потом прибежала и легла у ног, язык вывалила, а глаза весёлые. Это значит на собачьем языке: «Я храбрая, похвали меня!»
- И ты погладил собаку и с мужчинами домой вернулся?
- Погладил, да. Потрепал за уши. Хотел к нашим бежать, а ноги мягкие стали. И дядя Дима кучерявый, у которого комары в кольцах застреют, меня на плечи посадил, как маленького, и домой принёс.
- И дед ругал тебя?
- Не ругал. Сказал только: «В другой раз не забывай, что твоя защита на поясе висит».
- Это он что имел в виду?
- А фальшфейер же! – и Ваня хлопнул себя по ноге справа, где на брючном ремне, рядом с топориком, висел небольшой чёрный факелок. – Только колпачок снять и за верёвочку дёрнуть. Огонь такой сильный — любой зверь убежит. А я забыл... Правда же, тётя Римма, мама приедет?
- Конечно, приедет, Иван! И обрадуется, что ты уже такой большой и разумный мальчик!.. А теперь пойдём за морошкой, а то заболтались.
- Успеем. Её страсть как много в низинке. Зато здесь, наверху, хорошо. Ветер комара сдувает. А ты надолго к нам, тётя Римма?
- На два дня. Как разгрузимся-погрузимся, так утречком и пойдём.
- Жалко, так мало.
- Конечно, жалко. Но я уже и в городе две недели пробыла и к полярному дню, считай, привыкла. Там уже стало солнце цеплять за горизонт, а здесь, Алёшка говорит, ещё на ладонь не достаёт.
- Правильно говорит. Мы ж северней гораздо. В городе тока два месяца полярный день и полярна ночь, а у нас по два с половиной. Если дальше к Северу, остров Диксон, скажем, или мыс Челюскин, там три и четыре месяца.
- А ты бывал там?
- Да. Летали с папой на вертаке «Ми-восемь». Но не глянулось мне: ни деревца, ни кустика, и травка ме-е-лконькая «гусиная» тока по ручьям, а так – сплошь мох да лишайник, смотреть не на что. У нас же ты видела как хорошо: и трава и кусты и пять деревьев настоящих и рыбы сколь хошь. Олени, волки и гуси. Парни с заповеднику точно как ты: без фотоаппарату не ходят.
- И очень рада, что взяла. Такое путешествие когда-то ещё будет. На автобусе, на поезде, на самолёте, на корабле! Из нормального времени в полярный день! Поначалу смотришь-смотришь: когда же солнце зайдёт? А оно только чуть спустится и опять вверх пошло. Чудеса, да и только!
- У нас летом так. А вот зимой ночь... Пойдёмте, тётя Римма, уже Найда скулит, заскучала сидеть.


4. Сеноставки и Сашка Бумажкин

Спустились по склону горы до начала курумника5, каменной этой реки, и Рима Юрьевна остановилась, поражённая: хаотически наваленные глыбы все были с острыми краями и косыми, неровными поверхностями – некуда ногу поставить.
- Да ведь тут не пройти, Ваня!
- Я Иван, тётя Римма... Запросто! По камушкам прыг-скок, и нормально. А кто не любит прыгать, для тех ещё прошлым летом мой папа с рыбаками иные камненюки ломом подвинули, иные кувалдой покрошили, Сюда, сюда за мной иди, вот она, ровненькая, широкая, как на бережку от причала.

Неожиданно открылась щебенистая тропка. Найда с тележкой пошла впереди, а мальчик взял женщину за руку. Вскоре открылась поляна сплошь усыпанная крупными оранжевыми ягодами.
- Вот вишь, как быстро мы прошли, а то прыгали бы, как пуночки6. Щас Найду отпустим, костёрчик разложим, пока угли нажгутся, морошек наберём. Потом картошек напечём, мясо поджарим, и я тебе таких интересных зверушек покажу — вааще! Батарейка не села?
- Нет.
- Классно! Вот такие фотки будут! А щас давай — дровеняшки для костра.
- Так у тебя спички с собой?
- Нет, зажигалка.
- И дедушка разрешает тебе огонь?
- Да. Мущина всегда должен иметь при себе нож, огонь и верёвочку!

Вскоре за большим валуном занялось пламя. Иван уложил в огонь коряжек потолще и они с Риммой отправились по морошку.
Брала ягоду в основном Римма. Мальчишка всё бегал подновлять костёр.
Женщина то и дело вскидывала голову, высматривая мелькающую то в камнях, то в кустах красную клетчатую рубашку.

После обеда, пока мальчик спал, она пыталась разговорить Никанора Камова, но мало что выведала, дед отвечал нехотя и крепко, как от боли, зажмуривал веки.
Удалось лишь узнать, что мать ребёнка не умерла в родах, как слышала от людей Римма Юрьевна, а просто оставила младенца отцу в гостинице аэропорта, а сама тайком улетела московским рейсом. Отец ребёнка, рыбак Егор Устюгов, дед Камов, да две поварихи и вырастили дитя. Ребёнок часто болел. «Страху натерпелись за малого, один Господь знает, сколько. Иногда и ревмя-ревели все вчетвером...» Дед Камов набил трубку и вышел во двор: «Комарьё погоняю».
Алёшка, слышавший этот разговор добавил, что после смерти Егора рыбаки взялись за розыски матери Ивана и после многих приключений по адресу на старом конверте, писала она Егору! – нашли её в Норвегии, где она жила с новым мужем и дочкой.
Женщина откликнулась на письмо, несколько раз звонила и говорила с сыном по спутник-телефону, а недавно обещала приехать. Вот и ждёт Иван маму, корабли и лодки встречает.

Заметив, что непоседа машет ей рукой, Римма подошла к костру и невольно улыбнулась: нанизанные на палочки румянились на углях кусочки мяса, поодаль стояли термос и кружки.
Иван палочкой выкатил из костра два густо-чёрных кругляша.
- Вот картошины, пусть остынут.
- Надо же! Я думала, ты пошутил!
- Тс-с-с! – и приложил палец к губам. – Тока тихо! Они чуют запах – прибегут, вот увидишь!
- Кто они, Ваня?
- Я Иван... Сеноставки, зверушки такие.
- И не слыхала никогда!
- По учёному – пищухи, а дед говорит: сеноставки.
- Так это суслики или хомяки?
- Не хомяки, не суслики, а маленькие зайчики с круглыми ушками.
- А почему сеноставки?
- Сено на зиму запасают, как люди картошку. Сгрызут травинков, сложат рыхлой кучкой, чтоб высохло, а потом под камни перетаскивают, прячут, чтоб еда зимой. И разговор у них свой: пищат-свистят. Где вкусная травка или враг, или малышок мамку потерял — всегда разный свист.
- Это ты всё сам разузнал?
- Нет. В заповеднике есть такой парень, Сашка Бумажкин, он всё про животных знает и говорит, что сеноставка умней слона: если ветер, она свои травинки камешком придавливает, чтоб не раздуло по сторонам. Так никто не умеет: ни коза, ни корова, ни слон. Одна только пищуха догадалась. Я очень люблю сеноставок. Поймал дитёночка ихнего и домой принёс, а дед меня наругал.
- А что ж так?
- Нельзя никаких звериных детей на руки брать, тем боле, если у костра сидел. Мамы ихние сразу чуют дым и со страху бросают своих детишек, и бедный сеноставчик, если маленький ещё и не научился сам траву есть, может погибнуть от голода.
- Вот как!
- Да. Но тот был уже немножко подросший такой. Я отнёс его назад и отпустил. И он сразу под камень юркнул. Значит, выживёт.
- А почему ты парня Сашка Бумажкин называешь? Это что дразнилка такая?
- Ну. Но не обижается. На самом деле ему фамилие Папирный. А Бумажкин прозвали, как он всегда за компьютером сидит. И щёлкает там, стучит. И ррраз — нажмёт кнопку, и лист бумаги выскакивает! И строчки на нём, и картинки как в книжке! Просто чудо! Я всегда смотрю, как он кнопочки нажимает, и он мне иногда разрешает на маленьком компе играть, и я почти научился.
- Вот какие у тебя друзья замечательные!
- У них, в заповеднике, вопше интересный народ. Летом на лодках далеко ездиют, и по тундре, и в горы ходют, а зимой на «Буранах»7, но не так далеко.
Ой! Стоп-ка! Смотри!
Из-под ближнего камня высунулся небольшой зверёк. Поводил мордочкой туда-сюда, свистнул и скрылся.
- Не успела сфоткать?
- Нет.
- А ничё. Они ещё придут. Ты встань наготове. Если не шевелиться, то и пищатки ихние выбегут, – шёпотом объяснил Иван.
- А собака?
- Она даже не смотрит в их сторону. Много раз пробовала — всё равно ушмыгивают. Под камнем не достать. Я щас и покормлю её, отвлеку.

Римма сделала десятка два снимков и, довольная, зачехлила камеру. Залив угли остатками чая, мальчик взял гостью за руку.
- Пойдём, тётя Римма. Солнце уже сильно опускается, темней становится. Дядя Вася Тарасов заведёт дизель недолго, чтобы свет-электричество, и чтобы все успели помыться, побриться, а мы на большом компьютере картинки посмотрим.


5. Вырезка, «материк» и подарки

Утром, наскоро выпив чаю, Римма Юрьевна поспешила к жилью рыбаков.
«Дома ли пострелёнок? Обещала с утра пораньше, и надо же проспать!»
Пострелёнок сидел на низеньком стульчике в пристройке. Справа – большая куча собранного ранее хвороста, слева Найда.
Увидев гостью, вскочил и побежал навстречу, протягивая руку для приветствия:
- Здравствуй, тётя Римма!
Римма наклонилась и чмокнула мальчика в щёку:
- Здравствуй, Ваня!
- Я Иван, тётя Римма!
«Ишь, упрямый малец!» – едва не вырвалось у женщины.
- Что ж ты тут строишь из хвороста?
- Я не строишь, я перебираишь: какие на дрова, какие на вырезку.
- На вырезку? Вырезка – это же кусок мяса!
- Мя-а-са? Не-эт! Это дедушко ножичками фигурки вырезывает!
- А-а-а! Понятно. Давай помогу тебе выбирать?
- Давай! Вот смотри: я и веточки, и корешки толстенькие собирал. Если хоть немножко похоже на птичку, зверушку, шмеля там, дракончика или что — направо клади. Если ни на что — налево, печку разжигать.
- Так Никанор Зосимыч и по камню режет?
- Да. У нас тут есть мыльный камень. Он разный бывает. Чёрный, серый и красный в жёлту полосочку. И мягкий, как дерево, можно ножиком. Вот деда и режет фигурки забавные. У него даже ножик такой, как палец согнуть. «Кругло железко» называется.
- Иван, а ты был когда-нибудь на югах?
- И даже разов четыре-пять, наверное! Тока мы не говорим «на югах», а говорим: «на материк поехали» Мы всегда с папой в отпуск летали. Очень там интересно, только я болею каждый раз, а в прошлый год даже папа заболел. В ледоход мы возвернулись, всё лето он прокашлял, а зимой его в больницу забрали. И всё...
- А чё ж ты болеешь, Ваня.
- А врачица сказала что ему... иму... имутет слабый, а микробов много – потому.
- А почему слабый иммунитет?
- А потому что к микробам надо привыкнуть, а у нас их нет. Как тут привыкнешь, если нет?
- А что ж микробов нет?
- Так холодно же зимой – замерзают.
- Вот как!
- Да. Они же совсем маленькие, меньше комара. И замерзают. Но не жалко их – вредные.
- Какой же вред человеку от такого маленького?
- Они через рот в кровь забираются. И от них яд бывает. И болеют люди, и даже могут это... умереть.
Римма поспешила поменять тему.
- Ну их, микробов этих! А вы там в городе жили или в деревне?
- В деревне. Там у папы друзья. У дяди Миши мы жили.
- И там, небось, корова у них и молоко своё?
- Да. И ещё у них коза, козлёнок и козёл. И красивый петух, драчливый ужжжасно! Летает через забор соседского петуха задирать. Ругались соседи.
А когда через луг проходишь, там здоровенный бык Балан с кольцом в носу. В кольцо цепь продёрнута, и он так пасётся. И мычит: м-м-му-у! И копытом землю роет. Страшный вопше! Мы его боялись далеко-о кругом обходили, только дед Панкрат не боялся. Брал его за цепь и переводил на другое место, где травы побольше и за дерево привязывал.
- А почему же у него кольцо в носу?
- Это чтоб не задавался, на людей не бросался. Нос — самое больное место у быков. Если начинает мычать да вредничать, то дядя Панкрат его цепью за кольцо дёргает, и становится быку больно, и он слушает дядю Панкрата.
- Не хочется про быка. А другого ничего не было интересного в деревне?
- В тот раз мне самолучше глянулась ежиха с ежатами.
- Ну-ка, ну-ка!
- А приходит к ним каждый год ежиха с ежатами. То пять штук у неё, то три, то шесть. Такие хорошенькие, маленькие как яблочки с голубыми неколючими иголочками! И та ежиха как домашняя. Придёт и носом фыркает, туктукает: пить просит. А тётя Глаша, которая не верит, что зимой ночь сплошная, ежихе молока в блюдечке вынесёт. Она пьёт и ежата пьют, лакают маленькими розовыми язычками, а мы радуемся.
А потом ляжем на пузо и смотрим, как они ходят. А ходят они смешно, как медвежата, а ноги совсем, как человеческие. Пяточки, вопше точь-в-точь!
Ихний сын Толян, в пятом классе который, в луже палочкой грязь размешал, чтоб кеся-меся получилась, сверху лопатой пригладил и говорит: «Смотри, мелюзга, что щас будет!» – блюдечко с молоком на краю той заровненой лужи поставил и давай языком щёлкать, ежиху подзывать.
Притопала она из кустов с ежатами, а надо ж ей это место перейти. Туда-сюда понюхала поросячьим носиком своим, а везде одинаково мокро. Ладно. И пошла напрямки к молоку. И на ровненькой грязи еённые лапки отпечатались, и ежаткины поменьше. Ну, прямо будто малю-у-усенькие человечки пробежали. Мы аж засмотрелись все.
А он маме своей крикнул: «Ма! Сюда гномы приходили, следы оставили!»
Тётя Глаша руками плеснула: «Ой, и правда! Будто крошки-детки пробежали! Это кто же тут был?»
А мы ей: «Это ежиха с детишками!»
Побежал Толян за фотоаппаратом и следы те «гномные» заснял. Говорит: «Покажу в школе, пусть гадают кто!»
И стали мы босыми ногами по той кесе-месе ходить, каждый свой отпечаток делать. И так нам понравилось, что до вечера и ногами и руками баловались и даже пробовали носом печатать. И смеху было, и спать нас едва уложили!
- Конечно, это интересней, чем злой бык!
- С быком ещё другой случай был.
- Слушаю внимательно.
- Когда мы с папой в электричке в эропорт ехали, напротив сел парень чудной. В носу кольцо и в ушах по кольцу!
Я сразу спомнил того быка Балана и стал так смеяться, аж на весь вагон. Папа меня ругал и за рукав дёргал, а я смеюсь — не могу.
Тогда парень фыркнул и ушёл. Хорошо, папа рядом, а то дал бы по шее!
- И правильно бы сделал. Нельзя смеяться над людьми, даже, если странные кажутся.
Иван вздохнул и замолчал. Подошли к избам. Над самой чертой горизонта пылало медное солнце, красная дорожка лежала на синей воде.
- Тётя Римма, ты – утром?
- Да. Раненько отчалим. И так задержались.
- Приезжай ещё! Город — это скучно: пыль да бензин. А у нас живой уголок. Скоро Сашка Бумажкин вернётся. Он много-премного тебе расскажет.
- Непременно приеду, Иван! Что вам привезти?
Мальчик оглянулся на деда. Тот подошёл и присел на корточки. Малыш обхватил его рукой за шею. Пошептались и мальчик нырнул в дверной проём
Вернулся с круглой фанерной коробкой и снял крышку.
- Тётя Римма! Это тебе от нас!
На срезе пенька сидела сеноставка-мама и рядом с ней двое зайчат. Искусно вырезанные из серого мыльного камня фигурки были, как живые. Впечатление ещё усиливали раскосые жёлтые глаза каменных зверушек. Римма засмотрелась.
- Хорошенькие, правда?
- Не то слово! Чудо расчудесное. Спасибо вам, Никанор Зосимович, спасибо тебе, Иван! Что вам привезти из города?
- Если не трудно, табаку трубочного.
- А я хочу медведицу, большую, говорящую как у девочки Оли с метео. Если с медвежонком, то вопше хорошо... А ты знаешь, где страна Норвегия?
- На карте знаю, но не была ни разу.
- Я тоже на карте знаю. Это самая первая, самая главная страна сверху. И там тоже зимой длинная ночь, и тоже рыбаки живут, только у них теплее гораздо и вопше не бывает, чтоб зимой сороковник с ветром и лицо закрывать.
- А если без ветра, не надо закутывать?
- Не надо. Без ветра нормально дышать. И ещё у них море не замерзает. Представляешь? Зима, а лёда нет! Мама говорила: «Поехали к нам!» А я не хочу насовсем. Но глянуть хоть одним глазом хочу!
Римма обняла мальчика и притянула его к себе.
– Можно тебя Ваней называть? Мы никому не скажем, это будет наш секрет. Давай?
- Давай!
- Тогда держи пять! – и две руки сошлись в крепком пожатии. Иван опять серьёзно глянул женщине в глаза:
- Правда же, мама приедет?
- Конечно, Ваня! Обязательно приедет!
Мальчишка крутанулся на каблуке:
- Эх! Скорее бы!


6. Расставание

Проснулась Римма от стука двигателя. Накинула куртку мужа и поднялась на палубу.
Буксир был уже на середине реки.
Белый след от винта растворялся в глубокой воде.
Берег был пуст и печален, лишь дымки из труб поднимались в небо да румянила стёкла заря. Живой Уголок удалялся-размывался, уходил в прошлое.
Лёгкий ветерок прошёл над водой. Солнечные зайчики-пайчики, заиграли-заплясали от берега до берега, будто Хозяйка Медной горы жидким золотом плеснула.
Подошёл Алёша Жилкин. Молча протянул Римме бинокль.
Но и без бинокля видно было идущий навстречу трёхпалубный «турист». Громадный, нарядный, сверкающий. В толпе на верхней палубе то и дело вспыхивали линзы многочисленной оптики.
- Я уже говорил с их капитаном. Есть трое из Норвегии: семейная пара с девочкой лет шести. – Матрос улыбался, а ноги его сами собой отплясывали «Яблочко».

Конец текста.