Добрые рассказы

Мою героиню зовут Наташа, для друзей и домашних - Тася. Времена здесь описаны «доайфонные». Я читала эти истории детям и их родителям, и всякий раз на лицах были улыбки, про родителей-то все ясно, они, словно на машине времени, попадали в собственное детство, но ребятишки?! А секрет прост: дети – во все времена дети, и волнует их всегда одно и то же. А что именно, давайте узнаем!

А ты не боишься?

Два дня ехали в Крым, останавливаясь в посадках, то собирали абрикосы, то шелковицу. Потом пока нашли место в палаточном лагере у Евпатории, пока поставили палатку и сварили суп, Наташа ждала. Но с последней ложкой горячего ее терпение лопнуло.
- Ну же, папа! Посмотрим море!
Тася взяла папу за руку и потащила скорей-скорее-поторопись через палаточный лагерь, в котором кипела жизнь, в котором палатки разных цветов и размеров сменяли друг друга, и бегали дети в одних трусишках и ели персики, и сок стекал по рукам и капал с локтей на шершавые пыльные коленки. А в стороне от человеческих троп столбиками торчали суслики - по двое, по трое, группками появлялись и исчезали то здесь, то там. «Эх, доберусь я до вас, - думала Наташа, - только до моря, до моря сперва!» И волокла-тащила-поторапливала папу. «Ну что же ты папа, такой большой, такой тяжелый, уже прибавь ходу, добавь скорости своему сорок второму размеру ноги! Я со своим тридцатым обгоняю».
И вот, наконец – море.
И до чего же жирные эти чайки! Прямо как собаки хорошие. Да на них верхом можно ездить! Если поймать. Полетать бы на чайке над морем, над самой водой, над пеной на гребешках волн, дотронуться кончиками пальцев до брызг – и взмыть в небо с пронзительным мяукающим криком «Крау! Крау» - тоже мне помесь вороны с мартовским котом! Ну и смешные эти чайки! Ну и горластые.
Долго стояла девочка на берегу, смотрела, как бледнеет розовое облако у горизонта, как сам горизонт стирается, исчезает в летних сумерках, как море из бескрайнего становится бесконечным, соединяясь с небом на эту июльскую ночь. Отец стоял рядом. Не торопил.
Утром так шумно и весело стало вокруг, что будильник не нужен – просыпаешься и бежишь купаться-загорать, собирать гальку и ловить прозрачных скользких медуз. Мама расстелила на капоте машины простыню и раскладывала на ней половинки абрикосов для сушки. Маму больше интересовал обед, и чтобы Тасе голову не напекло, и плечи не сожгло солнцем. «Вырасту – лучше стану папой!» - решила Тася, запрыгивая верхом на отца с криками «И-го-го! Вези меня, морской конь!» И папа послушно вез ее прямо в волны и только там взбрыкивал, скидывал в воду и принимался брызгаться и фырчать. «Вот это я понимаю, - думала Наташа, - умеет человек отдыхать!» И тоже фырчала и плескалась, и пыталась повалить отца в море.
Но мама сердилась. И папа с виноватым видом шел разводить примус и делать другие скучные дела. Пришлось Наташе оглядеться и подружиться с детьми, которых на пляже было тьма тьмущая.
- А ты видела чудо? – спросил мальчик Ваня с обгоревшим шелушащимся носом.
- Нет, - удивилась Наташа, - а какое?
- Смотри! – гордо сказал Ваня и – пошел по воде.
- Ух ты! – завизжала Тася. – Я такое в фильме видела, я знаю, это не чудо никакое, это коса песчаная!!
И тоже побежала вслед за Ваней, словно бы по воде. И вот забежали они далеко от берега.
- Нравится? – спросил Ваня и заглянул Наташе в глаза своими, водянисто-прозрачными. И нос так смешно сморщил свой обгорелый.
- А то! – кивнула Тася.
И тут Ваня взял и все испортил. В один миг все перечеркнул: и счастье, и их неокрепшую дружбу, и морские купания. Он спросил:
- А ты не боишься крабов? – и посмотрел куда-то вниз.
Вот так вот, как обухом по голове: не боишься, мол, крабов?
- Каких… крабов? – уточнила Наташа и тоже посмотрела вниз.
Они стояли в лучах солнца почти посреди моря, как два ангела, на воде, волны трепыхались где-то в районе их щиколоток, а сквозь солнечные блики и морскую пену, присмотревшись, Наташа увидела, как вздувались бугорки песка возле ее ступней, как, похожие на морских пауков, крабы выползали из своих нор и подбирались к ней все ближе и ближе…
- Ааааа! – не помня себя от ужаса, Наташа побежала в сторону моря.
- Стой, не туда! – крикнул вслед злой мальчишка. – Поворачивай!
И Тася, круто развернувшись, сорвалась с косы и с головой ушла под воду, вынырнула, вскарабкалась обратно, стараясь не думать, что там, внизу… И побежала на берег по волнам, по песчаной косе, по крабам-паукам, по солнечным бликам и по краю ужаса, холодящего спину даже в жаркий день.
Больше Наташа в море не купалась. «Слишком мокро», - сказала она маме и пошла переворачивать подвялившиеся с одной стороны абрикосы. А потом она ела свежий миндаль, кидалась камушками в чаек, гоняла сусликов и на всякий случай смотрела под ноги: а вдруг там…

Лебединое озеро

В классе было холодно. Дрова в печку только забросили, они весело потрескивали в топке, но не спешили нагреть остывшее за ночь помещение. За окном еще было темно.
Зимой всегда так: идешь в школу, проваливаясь в сугробах, в полной темноте. Редкие фонари - как маяки, на них путь и держишь. Приходишь и целый урок сидишь в пальто, перебарываешь сонливость и лупишься в беспросветную тьму за окном. Потом как-то незаметно начинает светать: словно подливают в ночную черноту молочного света. Одновременно с этим становится в классе теплей. И слова учительницы, КлавДиванны, лучше доходят до сознания. КлавДиванна - она на самом деле Клавдия Ивановна. Но это Наташа поняла уже во втором классе. Весь первый класс она была уверена, что отчество учительницы - Диванна, и папа ее Диван: Клав Диванна. И другие дети думали точно также.
Конец декабря - веселое время. Начинается подготовка к Новому году, детей приглашают в актовый зал на просмотр номеров к утреннику. Тася с Зинкой хорошо подготовились: уже целый месяц они репетировали балет "Лебединое озеро". По телевизору только и показывают: фигурное катание да балет, так что девочки мечтают стать одни фигуристками, другие - балеринами. Зинка решила все это совместить, поэтому они репетировали балет на льду. Так, без коньков, просто в валенках разбегались и скользили по едва замерзшей реке, лед колыхался под ними, как одеяло, чудом не проваливались! Потом лед стал крепче, подружки часами катались, выделывали па и репетировали поддержку. Тоненькая Наташа разбегалась и прыгала вперед, раскинув руки, а упитанная Зинка ловила ее и поднимала высоко над головой. Если номер не удавался, обе летели в снег и хохотали до изнеможения.
Когда КлавДиванна вызвала их, подружки вышли вперед, и Зинка сказала, гордо подняв подбородок:
- Балет! Лебединое озеро.
Учителя переглянулись, и КлавДиванна с сомнением спросила:
- А вы...умеете?
- Конечно, - обиделась Зинка. - Тася, давай!
И девочки, сцепив крест-на-крест руки, под собственный аккомпанемент "пам-пам-пам-пам-парам-пам-пам" прямо в валенках начали танцевать партию маленьких лебедей. Валенки топали, некрашеные доски пола скрипели! До прыжка с поддержкой не дошло. Уже на первых тактах комиссия полегла от смеха. И КлавДиванна сквозь слезы сказала:
- Девочки, то есть лебеди! Лебеди – ой, я не могу! Достаточно! Хватит, вам говорят!
Выступать на утреннике им не разрешили. В чем тут дело, Тася с Зиной не поняли. Может, деревянный пол сильно скрипел и портил впечатление; может, учителя предпочитали фигурное катание. Остается только догадываться. Но Наташина бабушка Маруня предположила, что против балета в валенках что-нибудь постановили на очередном съезде компартии. Вполне может быть.

Почитаем?

Если бы Наташу спросили, какая книга ей нравится больше всего, она, не задумываясь, ответила бы: «Книга о вкусной и здоровой пище». А именно большая книга в зеленой обложке 1964 года выпуска. Была в ней самая любимая Наташина фотография – накрытый праздничный стол. На желтой однотонной скатерти – хрустальные вазы с цветами, заливное, целиком зажаренный поросенок и какие-то вина в темных и светлых бутылках. Вот красота!
В Добром была библиотека. Находилась она в двухэтажном старинном здании, чуть в стороне от центральной площади с памятником Ленину, указывающему то ли на молочный магазин, то ли на хлебный. Мнение жителей в этом вопросе разделилось.
Записалась Тася в библиотеку сама, еще в пять лет, сразу, как научилась читать. Начала с русских народных сказок, продолжила Пушкиным, Дюма и вот дошла до Майна Рида. Хороших книг было мало, желающих их прочитать – много, так что часто приходилось занимать очередь и ждать полгода, пока книга освободится. Всегда было так. Люди терпеливо ждали. Но не в этот раз!
«Всадник без головы» появился в добровской библиотеке недавно, его еще никто не читал и все хотели, а потому каждый норовил влезть без очереди, а местный хулиган по прозвищу Колчак тот вообще караулил со своей бандой в кустах прямо у входа в библиотеку. И когда Наташа безмятежным июльским днем вынесла долгожданную книжку в оранжевой обложке, шестое чувство ей подсказало: берегись. Баб Маруня это называла «пяткой чую». И это чувство никогда еще не подводило. Девочка насторожилась и внимательно осмотрелась вокруг, справа в кустах калины мелькнула нечесаная голова, а рядом другая, послышался шепот. В воздухе, как перед грозой, запахло опасностью. Наташа подтянула гольфы, набрала в грудь побольше воздуха и сквозанула мимо кустов с неожиданной для хулиганов прытью. Тася бежала, не оглядываясь, позади слышался топот босых ног и шмыганье носов. Срезать путь! Через кусты! Мимо старых лип к зданию бывшей церкви, в котором теперь хлебный, молочный и комиссионный магазины. Только бы не упасть! Хлебный ближе всего, Наташа - туда, хулиганы за ней. В дверях все мигом перешли на шаг, выровняли дыхание и сделали безразличный вид.
В хлебном всегда были люди. Они чинно и не спеша передвигались по кругу, выйти за пределы которого им не позволяли изогнутые металлические поручни, по периметру стояли полки с круглым серым хлебом, батоны с изюмом и сухари. К полкам были привязаны металлические вилки, ими нажимали на хлеб, проверяя на мягкость. В конце круга была касса. За Наташей вошла толстая тётенька, она заняла собой весь проход, отгородив тем самым девочку от преследователей. Наташа лихорадочно соображала, что ей делать. Она вспомнила, что читала в какой-то книге, как в батоне пронесли в тюрьму ножовку. Нет, не то. В другой книге шпион съел свой доклад, чтобы не отдать врагам. Тася взглянула на толстую книжку в желто-оранжевой обложке и подумала: «Эх, Майн Рид, не предвидел ты такую ситуацию». Без запивки не съесть. Что же делать? Девочка неминуемо приближалась к кассе. В кармашке была мелочь. Наташа выбрала мягкий, золотистого цвета батон, и вдруг ее осенило!
- Тринадцать копеек, пожалуйста, - сказала кассирша.
Наташа высыпала мелочь, взяла батон подмышку и расслабленной походкой вышла из магазина. Колчак настиг ее через три шага.
- Эй ты! Дай сюда! – крикнул он, хватая ее за плечо.
Наташа спокойно повернулась и, глядя ему прямо в глаза, спросила:
- Что вам нужно, сударь? - фразу она успела отрепетировать, потому всё шло как по маслу. Сейчас она могла рассмотреть известного хулигана вблизи. У него были такие черные глаза и волосы, про которые пишут в книгах «черные как смоль». И зачем такие красивые люди становятся хулиганами?
Колчак опешил:
- Книгу давай!
- Какую книгу? – по-прежнему спокойно поинтересовалась девочка, хотя коленки ее дрожали, но, к счастью, этого никто не заметил.
Преследователи переглянулись, потом осмотрели Наташу, у которой не было с собой ни книжки, ни сумки, в которую ее можно было спрятать, только свежий батон под мышкой.
- А чего ж ты убегала? – разочарованно спросил Колчак и цыкнул зубом.
- За хлебом, - кивнула Наташа на батон. – Домой спешу.
Хулиганы отстали. Какое-то время они смотрели ей вслед и перешептывались. Потом ушли. Это Тася тоже почувствовала каким-то неизвестным науке органом, как и в случае с приближающейся опасностью. Тогда она круто повернула назад, заскочила в хлебный, в котором, на удивление, не оказалосьпокупателей. Пробежала против течения, то есть зайдя от кассы, и достала с полки из кучи золотистых батонов «Всадника без головы».
- Этто что еще такое?! – возмутилась кассирша, и даже белая кружевная наколка на ее волосах от удивления встала дыбом.
Наташа не ответила, широко улыбнулась и пулей выскочила на улицу. Огляделась по сторонам и, убедившись в том, что хулиганов поблизости нет, вприпрыжку отправилась домой, а именно в волшебный мир Майна Рида, в котором все скачут, даже безголовые люди. Таких Тася в своей жизни еще не встречала. Жил в конце их улицы безухий парень, глухонемой, его все так и звали: Немой. Лицо его было стянуто на одну сторону, на которой отсутствовало ухо. А еще видела она «самовара» - жил в соседнем доме ветеран войны, у которого не было ни рук, ни ног. Но чтобы без головы – это уж совсем интересно!

Как я провел лето

Было лето. Август. Мухи не давали покоя. Ильин день давно миновал, поэтому купаться родители запрещали, но Тася с закадычной подругой Зинкой бегали на речку просто так, всухую, прятались от зноя в тени старых ив, и рыбачили. Пахло кувшинками, и тиной, и медовым, цветущим на берегу, хмелем, оплетающим и кусты, и деревья, и старые сараи, притулившиеся у входа на мостушку – небольшой деревянный мостик, с которого удобно полоскать белье, нырять в воду и садиться в лодки, привязанные тут же толстыми железными цепями, заржавленными водой. Солнечные блики сновали в воде, как золотые рыбки, и здорово было сидеть в старой лодке, опустив ступни в прохладную воду, сидеть и не шевелиться, дышать ровно, сливаясь с природой и дуновением ветра, становиться незаметной, своей, «ихней».
Это лето после второго класса было еще беззаботным. Еще не появилась на свет Наташина сестра, и мама полностью принадлежала Тасе, пекла ее любимое печенье-грибочки, читала ей перед сном «Сказку о царе Салтане» Пушкина и русские народные сказки, которые никто не сочинил, вернее кто-то, конечно, сочинил, но кто – неизвестно, люди много веков пересказывали их друг другу, так сказки дошли до наших времен и стали называться «народными». Наташа прекрасно умела читать сама, но приятно было послушать мамин голос, лежа на правом боку и подложив ладонь под щеку.
А папа в отпуске строил сарай, и часто просил Наташу помочь, подержать с другого конца доску или принести гвозди. Но предварительно они делали фундамент. О! Фундамент – это самое важное! Так сказал папа, когда замешивал в старом корыте раствор. Еще папа сказал, что в старину строили без цемента, вместо него использовали смесь куриных яиц с чем-то еще, может с песком. В их селе Доброе уцелела церковь, построенная таким способом. Ее дважды взрывали, но сумели обрушить лишь одну стену, колокольня не шелохнулась, и тогда из нее сделали водонапорную башню. Наташа подносила отцу песок и внимательно слушала. Очень ей нравилось, что папа говорит с ней, как со взрослой, на равных. Фундамент получился на славу, ровный и прочный. А вскоре и сарай вырос, словно и стоял тут всегда. Но когда пришло время красить, отец отправил Наташу подальше, к подруге, чтобы краской не надышалась.
- Зинка, ну ты представляешь, - жаловалась Тася. – Какая несправедливость. Можно ли так с человеком? Сарай вместе строили, а как до самого интересного дошло – уйди, девочка, не мешай!
Подруги шли по пустырю, заросшему вениками и ромашкой, на ходу загребали пальцами и срывали ромашковые головы, обрывали им лепестки, просто так, еще не задумываясь над «любит-нелюбит», как вдруг наткнулись на незавершенную стройку.
Остановились как вкопанные. Переглянулись. Глаза у Таси загорелись.
- Ага, - сказала девочка и тряхнула кудрявой головой. – У рабочих выходной. А мы-то как возьмем, как поможем им, я ж теперь специалист! Я ж теперь все в стройке понимаю!
- А ты точно умеешь? – засомневалась упитанная Зинка, теребя свою косичку.
- Точно! – подтвердила Тася и прямиком направилась к старой ванне, в которой еще не застыл свежий раствор. – Зинка, беги к своей бабушке, принеси из курятника побольше яиц…
Когда рабочие вернулись после выходных, они долго и вдумчиво курили, соображая, кому же взбрело в голову выложить стену из кирпичей, ставя их на узкую часть, как бы дыбом, да зацементировать так, что целый день потом бригада крепких мужиков ломала эту стену, выбивая кирпичи кувалдами. Виновных так и не нашли, а кирпич списали как бракованный и выбросили тут же на пустыре, в заросли веников, откуда выглядывали лохматые девчачьи головы, одна темная и другая светлая.
- И чего они стену сломали, а? – шептала Тася, сидя в густых зарослях. – Мы ж им помогли! Вот неблагодарные.
Зинка шмыгала носом и хмурилась. И задумчиво молчала, прицеливаясь одним глазом в прораба, а другим поглядывая на подругу. А потом сказала:
- Упорство и труд всё перетрут.
И они стали ждать следующие выходные.

Мишка Никитин

На стене возле Наташиной кровати висел ярко-красный ковер с зелеными и коричневыми узорами. На скрипучей тумбочке для красоты лежала большая кружевная салфетка. У окна стоял письменный стол, за которым Наташа делала уроки. На столе - зеленая лампа и стаканчик с карандашами. Коричневая школьная форма всегда висела на спинке стула. Белоснежные манжеты и воротник Наташа пришивала сама, а вот стирала и крахмалила их мама.
Утро всегда начиналось с радиопередачи "Пионерская зорька". Бодрый голос из приёмника говорил: "Здравствуйте, ребята! Начинаем утреннюю зарядку". В это время Наташа вставала и собиралась в школу. Это было вместо будильника, эдакий ежедневный ритуал - заправлять кровать под радиопередачу. Кровать у Наташи была веселая, скрипучая, с продавленной сеткой. На ней было чудесно прыгать, когда мама не видит, казалось, еще немного, и долетишь до потолка, прошибешь его своей кучерявой головушкой и вылетишь на крышу, прямо к испуганным воронам и ошалевшим от драк котам.
- Наташа! – кричала мама из кухни. – Ты куда запропастилась?! В школу пора!
Наташа старалась все сделать быстро: и заправить кровать, и выполнить наклоны и приседания, и умыться, и выпить стакан сладкого чая с сухарями. Но как онани торопилась, времени все равно не хватало, особенно трудно ей было справляться со своими кудрявыми волосами, которые решили не отстригать больше, как в детсадовские времена. А чтобы дочка не опаздывала в школу,мама и папа заплетали ей косички с двух сторон одновременно. В четыре руки. От этого косички получались немного разными,но все равно они нравились мальчику, с которым Наташа сидела за одной партой. Мальчика звали Мишка Никитин.
Был он веселым непоседой с соломенной головой. Ну, конечно, голова у него была самая обыкновенная, круглая, с ушами, глазами и носом, но волосы у Мишки были светлыми, жесткими и вечно торчали в разные стороны, прямо как сухая солома. Мишка дразнил смуглую Наташу туземкой и регулярно дергал за косички, на что Наташа не обижалась, ведь мама ей давно объяснила, что так мальчишки выражают свою симпатию. Мишкина страсть иногда утомляла, поэтому парту они делили карандашом пополам. Каждый следил, чтобы чужой локоть не заходил за пограничную линию. Они вечно пихались и толкались локтями, учительница делала им замечания и строгие выговоры, но не рассаживала до тех пор, пока… но обо всем по порядку.
В свои девять лет Наташа поняла важную вещь, которую не все политики в свои взрослые годы осознают. Порой так увлекаешься слежкой за границами, что не замечаешь того, что творится под носом! Однажды на уроке труда Мишка не удержался и половинку Наташиной косички тихонько отстриг ножницами. Отрезал и положил в карман. Вместе с коричневой ленточкой.
И тихонько сказал:
- Мне из класса ты больше всех нравишься! А тебе кто?
И шмыгнул носом.
Вот тут учительница их рассадила и спросила, зачем он это сделал, а Мишка ответил, опустив глаза, что косички ему очень нравились. И больше ничего не добавил.

Спустя год-другой, когда Тасю принимали в пионеры, и она стояла перед классом, и все высказывались, что она достойна звания пионера, Мишка вышел вперед, шмыгнул носом и сказал: она недостойна, она плакса. И Наташа заплакала...
Ох уж этот Мишка Никитин.


Мама

Наташа стала взрослой в один майский день. Сразу. И если вы думаете, что у других это происходит иначе, зря. Все взрослеют мгновенно, просто могут не помнить, из-за чего это случилось.
У Наташи родилась сестра. И это было бы здорово, если бы мама была здорова. Но нет. Наташа не тратила время на «почему». Она очень скучала по маме.
Сестренку назвали Ириной. Когда ее принесли из родильного дома и положили на подушку, Наташа долго стояла над ней и поверить не могла, что этот симпатичный пупс на самом деле дышит, что эта кукла – живая. Но интересно было только до ближайшей ночи, когда эта «кукла» не дала никому спать. Наташа научилась подогревать молоко, добавлять и взбалтывать детскую смесь, капать себе на сгиб локтя, проверяя, не горячо ли.
Это было лето, в котором сквозили стрекозы грусти. Лето, в котором даже в самый солнечный день было темно. Но даже среди забот всегда найдется время для детских шалостей! Так, Наташа с подругой Зинкой придумали катать друг друга в детской коляске. Сначала выходили гулять с Ириной, а когда та засыпала, ее перекладывали под ближайший куст, где она и лежала среди кур и голубей, пока старшая сестра не накатается вдоволь в ее коляске. Продолжалась эта забава до тех пор, пока соседка не заметила и не наябедничала папе.
Вечером за ужином папа пошевелил усами, наморщил лоб и сказал:
- Наташа, ты как считаешь, ты уже взрослый человек?
Наташа ответила: - Да.
- А ты можешь представить, чтобы какой-нибудь взрослый, например я, катал другого взрослого, скажем, дядю Васю, в детской коляске? И…кхм, чтобы младенец в это время пылился в антисанитарных условиях и на него…кхм…какали куры…
Наташе стало немножко стыдно.
- Папочка, - сказала она и тряхнула кудрявой головой. – Я очень-очень тебя прошу не сердиться! Ничего же не случилось. А нам было так весело!
Но папа все-таки рассердился и стукнул кулаком по столу. Наташа, конечно, поняла, что дело вовсе не в коляске, и не в ее шалости, а в том, что папа тоже скучает по маме. Она не стала спорить с отцом и пообещала больше Ирину из коляски не выкладывать. Даже если очень захочется. Даже на минуточку.
Наташа не знала, чем болела мама, об этом не говорили, но знала, что маму отвезли в Москву, а значит, ей стало хуже. Теперь все дни стали похожи на один длинный поезд, который гудит-стучит, но никак не кончается и никого никуда не везет. Отцвели астры, и небо заволокло дымом осенних костров. Подрастала Ирина, ей показывали мамину фотографию и приговаривали «мама, мамочка». Ирина не понимала.
А однажды папа принес им всем крестики на веревочке. Молча отдал баб Маруне. Через два дня к ним домой пришла женщина в длинном черном платье, монашка, она читала молитвы, окунула Ирину в тазик с водой и отрезала ей волосики на макушке. Бабушка сказала, что теперь и Ирина крещеная, но чтобы Наташа никому об этом не рассказывала и свой крестик не носила, иначе папу исключат из партии. Наташа хранила свой крестик под подушкой. Теперь всегда, когда ложилась спать, она вытаскивала его за веревочку, сжимала в кулаке и шептала богу в самое ухо, как по рации.
«Если хочешь, добрый боженька, забери у меня ручку или ножку, забери меня всю, только пусть мама выздоровеет, пусть она будет жить».
Она шептала это, глядя в темноту, каждый вечер. Было страшно, но ей казалось, что в самой кромешной черноте возникал тонкий, как леска, золотой лучик, и он тянулся от ее крестика далеко в небо. И эта тоненькая ниточка держала их всех: и папу, и маму, и сестренку Ирину, и баб Маруню, и саму Наташу, - крепко держала над темной пропастью и не давала упасть. И им бы только переждать, только бы перебраться на другую сторону, отталкиваясь веслом надежды, и снова быть всем вместе, и жить, и каждый день помнить, какое это счастье – быть с любимыми людьми. Быть и не расставаться.