Ближе к сердцу (Быль)



Это случилось в то время, когда я был восьмилетним румяным мальчиком.
Я жил с мамой, папой и бабушкой в одном очень красивом, маленьком, но чрезвычайно современном городке, спрятанном на необъятных просторах Восточной Сибири. Таких мальчиков и девочек, как я, в городке было много. А наши папы и мамы были молоды. Они все занимались наукой.
Мой папа в свои тридцать два года был доктором физических наук и профессором. Он носил бороду, как его кумир Игорь Васильевич Курчатов, исследовал тайны Вселенной и был всегда чрезвычайно занят.
Мама Майя в свои тридцать лет тоже была доктором, но самым обыкновенным, в белом халате, белой шапочке, со стетоскопом на шее. Её стройная фигура, лучезарный взгляд и добрая улыбка вселяли в больных надежду на долгую и счастливую жизнь. Мамы-доктора не боялись даже дети.
А бабушка Поля была просто бабушкой.
Я в тот год уже был учеником второго класса. Больших умений у меня ещё не было, зато круг интересов был обширнейший. Если говорить проще, я каждый день интересовался чем-то новым. Тем, что меня захватывало или поражало. Вот, например, в прошлом году в наш класс пришёл новенький ученик Саша Ге. Войдя в класс, он сказал: «Предупреждаю всех, меня не задирать. Я горьким опытом уже научен», – достал из портфеля дощечку, положил её на спинки стульев, размахнулся, вскрикнул: «Й-ё-о-о!» – и ребром ладони дощечку сломал. Это меня и всех моих одноклассников очень впечатлило. Мы все быстро научились делать стойку на раскоряку, взмахивать рукой и громко вскрикивать «Й-ё-о!» А ударить по дощечке я не смог. Испугался.
А весной меня захватило кораблестроение. Как-то мне довелось слоняться у нашего городского пруда. И я увидел, как один мальчик запускает парусник. Не какую-нибудь имитацию, сделанную из дощечки с гвоздём вместо мачты и парусом из тетрадного листа. Его корабль был склеен из тонких плашек. По бортам вырезаны люки, из которых выглядывали стволы пушек. На выточенных мачтах висели настоящие реи, к которым нитками-канатами были приторочены льняные паруса. Ванты тоже были свиты из ниток, но выглядели, как настоящие. У штурвала стоял пират-рулевой.
Ещё у мальчика в руках был пульт радиоуправления, и корабль, спущенный на воду, по его приказам ходил разными галсами или ложился в дрейф.
Меня это поразило до глубины души. И я предложил своему другу Саньке Куликову начать строительство корабля. Но не игрушечного, как у того мальчика, а настоящего, чтобы мы с Санькой могли на нём выйти под парусами.
Три дня мы провели в школьной библиотеке, где раздобыли лист из журнала «Моделист-конструктор» с чертежом тартана с косым парусным вооружением. Дело оставалось за малым, со стройки натаскать бесхозных досок. Взять на время в гараже старого дяди Семёна инструменты, необходимые для постройки корабля.
В первом походе мы с Санькой подобрали три доски, крепкие, длинные, утыканные большими кривыми гвоздями. Но донести их до пруда оказалось нелегко. На полпути к нашей верфи Санька сел на дорогу и попросил немного передохнуть. Я смотрел на тяжело дышавшего, с красным от натуги лицом друга, и думал: «Слабак!»
Наверное, я и Санька смогли бы что-то сколотить из деревянного хлама, собранного нами и спрятанного на дальнем берегу пруда. Но в субботу в гости к моим родителям пришли родители Саньки.
Дядя Юра работал вместе с папой. А Ольга Ивановна с открытием лаборатории микробиологии возглавила одно из самых перспективных направлений, чтобы внести свой значительный вклад в науку. У Ольги Ивановны дома жили два больших рыжих кролика, которых специально готовили для работы в лаборатории. Кролики были экспериментальные, но пока они жили в доме, с ними можно было играть. Только в этот раз поиграть не удалось. Тётя Оля взяла нас за руки и привела к моей маме.
Она стала жаловаться, будто я каждый день заставляю Саньку таскать какие-то тяжести, чтобы тот смог стать капитаном парусника.
Папы, молчаливо глядевшие на шахматную доску, разом обернулись.
– В век кибернетики, – сказал мой папа,– и ядерной физики, – добавил Санькин папа,– как-то нелепо мечтать стать капитаном парусного судна, – одновременно закончили они свою мысль.
– Парусный флот, – смело заявил Санька, – скоро вернёт свои преимущества. Он не загрязняет моря и океаны. Использует самую дешёвую энергию в мире – энергию ветра.
Папы похлопали в ладоши. И вновь замолчали, продолжая партию. А мамы рассердились на нас, оставили в покое, и заговорили о своём.
– Всё хочу, Майя, тебе Саньку показать. Бывает, разыграется, развеселится, а потом вдруг скиснет. Кровь к лицу прильёт, на лбу капельки пота выступят. Но посидит, отдышится и вновь весел, – рассказывала тётя Оля.
Мама прикусила нижнюю губу, покачала головой и спросила Ольгу Ивановну, не показывала ли она Саньку кардиологу? Тётя Оля ответила:
– Доживём до отпуска, вылетим на Академгородок и оттуда сразу на Черное море.
Кстати, все-все, кто жил в нашем городке, никогда никуда не выезжали. Всегда вылетали. К нам не приезжали автобусы, не приходили поезда – к нам прилетал большой грузопассажирский вертолёт.
Я другу позавидовал. Ему стразу повезло вдвойне: он полетит на вертолёте и увидит Черное море, где ходят настоящие корабли. Санька клялся разузнать о настоящих кораблях всё-всё и по возвращении помочь мне достроить тартан.
Но в понедельник Санька сказал, что капитаном тартана он больше быть не хочет.
А вечером вернувшийся с работы папа вдруг отложил все дела и позвал меня к себе. Он долго разглядывал меня, стоящего перед ним и не понимающим, в чём же дело. А потом заявил:
– Я думал, что мой сын станет учёным, исследователем, мореходом, просто замечательным рабочим. А мой сын стал мелким воришкой.
И папино презрение окатило меня с ног до головы. Я хотел крикнуть, что это неправда, но папа опередил меня, попросив унести дяде Семёну украденные у него вещи.
Взять инструменты в открытом гараже у дяди Семёна было делом несложным. А вот отдавать молоток, пилу, топор и растраченную наполовину коробку длинных стальных гвоздей было невероятно трудно, почти невозможно. Я был расстроен, но ни папа, ни мама к дяде Семёну со мной не пошли. И только бабушка согласилась постоять рядом, когда я буду приносить извинения старику.
После я спросил у папы, откуда он про всё знает? И папа, не подумав, рассказал про Санькин припадок, во время которого мама Оля у Сани всё вызнала.
Я посчитал это предательством. Инструменты у дяди Семёна мы умыкнули вместе, а теперь вором оказывался я один.
При встрече в классе мы с Санькой сильно поссорились.
В тот год настоящего корабля я не построил. И Санька становился вдвойне виноватым. Мало того, что он вину свалил на меня, он ещё лишил меня мечты – стоять у штурвала нашего корабля и всматриваться вдаль. За такое прощать было нельзя. Мы окончательно разорвали дружественные отношения.
Наступило лето.
Родители повезли Саньку к Черному морю. Об этом я узнал, придя домой с очередного футбольного матча. И даже был рад этому, отпадала необходимость обходить во дворе бывшего друга и притворяться совершенно незнакомыми людьми. Но отъезд Куликовых стал новым этапом в моей жизни.
В коридоре стояли клетки с кроликами от тёти Оли. Папа ходил вокруг них, чесал затылок и спрашивал кого-то невидимого: «Что я с ними буду делать?»
– Ничего ты делать не будешь, – сказала бабушка, – Сережа за ними будет ухаживать. Уж двадцать четыре дня как-нибудь переживут.
Клетки с кроликами были вынесены на балкон. Но как только в доме все уснули, я осторожно перенёс кроликов в свою комнату. Клетки были тесные, и я решил кроликам дать свободу. Пусть гуляют по моей комнате.
Один из них вышел из клетки, попробовал на зуб морковку, потом газету. Более всего кролика заинтересовал платяной шкаф. Зверёк юркнул внутрь и там завозился. Пытался перелезть через мои ботинки, но не смог, потому что был толст и неуклюж. Я пробовал загнать его назад в клетку, но кролик из шифоньера уходить не хотел. Я пошёл спать.
Среди ночи меня разбудили странные звуки. Трусом я никогда не был, но, как нормальный ребёнок, опасался неведомого. Бабушка, жившая до эпохи телевизоров, рассказывала, что в те времена во всех домах водились существа из параллельного с человеком мира. В доме обязательно обитал Соседушко-Буканушко. И жить с ним нужно было в большом ладу. Соседушко, по словам бабушки, очень не любил, когда дети озорничали или обманывали своих родителей. Тогда он очень гневался и строил непослушным и лживым чадам всяческие козни.
Мне бабушкины истории всегда казались сказками. Но сейчас я слышал, в моём шифоньере творилось невозможное в век кибернетики и ядерной физики. Зажмурив посильнее глаза и накрывшись одеялом, я пытался понять, почему в шкафу начали твориться чудеса? И понял. Я накосячил. Обещал маме и папе ничего с кроликами не делать, только кормить и выгуливать. А получилось – распустил.
Как бы ни был велик мой страх, но с неведомым всесильным человечком из другого мира нужно было договариваться. Я взял фонарь и пошёл к шкафу.
Луч света выхватил из темноты напуганного и похудевшего кролика, грызущего альбом для рисования. В углу уже был целый клубок нарванных бумажек, перемешанных с топорщившейся в разные стороны шерстью. Я направил луч фонаря на пуховый комок и остолбенел. Бумажки и пух шевелились. Пух был живой! В моём платяном шкафу жил живой пух! Я опрометью бросился будить бабушку.
Во всём доме далеко за полночь горел свет. Папа ходил по дому в поисках чего-нибудь, чтобы сделать дом для новорожденных кроликов. Мама требовала позвонить Ольге Ивановне и рассказать о происшествии. И только бабушка делала дело. Убирала обувь и расстилала на дно шкафа старые газеты. Еще она попросила папу вставить назад нижнюю полку, чтобы Соринка, так она назвала крольчиху, думала, что живёт в доме. Папа сопротивлялся и громко заявлял: «Вставим полку, построим клетки, и у нас будет передовой колхоз имени деда Мазая и его зайцев. А я буду плавать на лодке и косить траву».
– Ирония здесь совершенно неуместна. Ребёнок должен видеть живую природу. А сегодня, между прочим, свершилось её величайшее таинство, – ответила бабушка.
И папа сдался.
Соринка обрела дом, получив от бабушки несколько капустных листьев.
Не было ни одного утра, чтобы я осторожно не заглянул в шкаф и не убедился, что пух шевелится. Но что я мог знать о кроликах? Ничего. Приходилось папу терзать вопросами. Но папа увлекался Вселенной, и вместо ответов на вопросы подарил мне книгу «Выращивайте кроликов». Я с помощью бабушки стал штудировать хозяйственную литературу, и книга не была скучной, как бывают скучными школьные учебники. Рацион Соринки значительно расширился. Вместе с морковкой она грызла ветки тальника и ела стебли укропа, чтобы молока было больше. В отсутствие родителей лакомилась ванильными сухарями или корочкой белого хлеба. Крольчиха была здорова и весела. От этого её детёныши росли не по дням, а по часам. Сначала они были голенькие, розовые, слепые и страшные. Потом покрылись пухом, но всё равно были страшненькими. На одиннадцатый день у них полностью открылись глаза. К этому времени Соринка совершенно привыкла ко мне и больше не фыркала и не злилась, когда я делал уборку или менял ей воду.
С каждым днём крольчата становились взрослее и забавнее. Перед возвращением Куликовых с Черного моря они были смышлёными боязливыми пушистыми шариками. Стоило оставить открытой дверь шкафа, крольчата подбирались на край платформы, тянули шейки, активно нюхали воздух и вострили ушки. Им очень хотелось путешествовать по комнате, потому что шкаф они изучили. Но любой незнакомый звук или движение их пугали. Они опрометью бросались в свой угол и утыкались мордочками в стенку так, что из угла торчало только пять хвостиков.
Всё это время я был полностью поглощён жизнью кроличьего семейства. Времени на игры с друзьями почти не оставалось – я впервые в своей жизни был ответственен за кого-то. Конечно, это случилось не сразу, а после серьёзного происшествия.
На второй или на третий день, как Соринка родила крольчат, мальчишки из нашего дома решили сходить на дальние карьеры. И я увязался с ними, забыв навести порядок в доме у Соринки и сходить ей за продуктами.
Каково же было моё удивление, когда вечером папа заявил, что кроликов он унесёт дяде Семёну. Я был с ним не согласен. В наш спор вмешалась бабушка.
– Не нужно ругать Серёжу, – сказала она. – Я как педагог советовала бы вам вместе прочитать главу из книги «Маленький принц» и обсудить диалог Лиса и Маленького принца.
И подала папе книгу.
Убирать в шкафу было неприятно. Тащится за кормом поздним вечером трудно. Но я не отступил.
Утром на кухне бабушка меня хвалила.
После того, как маленькие кролики из голых головастиков превратились в пушистые комочки, я стал замечать, что среди всего рыжего семейства выделяю зверька с белыми лапками и белым хвостом. Он казался мне самым смелым, самым быстрым, самым смышлёным среди своих братьев и сестёр. И его нельзя было спутать с другими. Он первый получил имя – Белый Хвост. Как это произошло, я понял – мы лучше стали понимать друг друга. Я приносил корм, ставил чашку и звал Белого Хвоста. Он, как вождь краснокожих, первым выглядывал из гнезда, озирался вокруг, нюхал воздух, прислушивался и, не увидев и не услышав опасности, скакал к лотку с кормом. За ним подтягивалось остальное племя. Белый Хвост первым вышел в комнату и достиг дивана, первым обогнул мой письменный стол, первым добрался до двери и обследовал коридор нашей квартиры. Храбрец был настоящим пионером. И для меня было совершенно неважно, что он исследовал не Дикий Запад, а всего лишь дебри современной квартиры. Белый Хвост на двадцатый день отважился и взял кусочек морковки из моих рук. Он становился ручным кроликом.
В радостных хлопотах и заботах прошли двадцать четыре дня.
– Завтра Ольга вечером заберёт свой зоопарк, – сказала за ужином мама. – Они уже в Академгородке, ждут попутную вертушку.
Это означало, что тётя Оля заберёт кроликов в лабораторию. И Белый Хвост, кролик с именем индейского вождя, окажется в плену. Но огорчаться я не хотел. У меня же замечательные родители, они поймут, что Белый Хвост особенный кролик. Я его приручил.
– Мама, а мы не могли бы малышей оставить у нас. Я даю честное слово, что буду ухаживать за ними.
Но мама ответила:
– Понимаешь, Серёжа, у каждого есть свое предназначение. Кролики нужны тёте Оле, чтобы помочь ей справиться с неизлечимыми болезнями людей. Они когда-нибудь сделаются героями. Они все нужны науке.
Не думайте, что я был маленький. Я понимал важность кроликов для науки. Но отдать Белого Хвоста, почти ставшего мне другом, я не мог. В такой критической ситуации оставалось одно правильное решение, ослушаться родителей и похитить зверька. В этот миг я пожалел о нашей с Саньком ссоре и недостатке моего великодушия.
Когда пришла тётя Оля забирать свой зоопарк, Белого искали мама, папа и бабушка. Я стоял в углу и должен был купить себе прощение предательством. Только я был непоколебим: пусть я буду всю жизнь жить в углу, но Белого Хвоста не выдам.
Теперь каждый день я выгадывал время, чтобы отлучиться из дома и сбегать на дальний берег пруда, где в густых зарослях тальника в большом деревянном ящике жил Белый Хвост.
Кролик встречал меня с величайшей радостью и провожал с великой грустью. Ночью я часто не мог заснуть, потому что думал о Хвосте, думал о том, как ему одиноко и страшно в тёмных, дремучих зарослях тальника. Лето заканчивалось. Ночи становились длиннее и холоднее. Ящик уже был тесен для окрепшего и увеличившегося в размерах кролика. Крепко задуматься о том, как он будет жить дальше, пришлось первого сентября, когда начались занятия в школе. Я несколько дней строил самые фантастические прожекты, пока мой взгляд странным образом не остановился на нижнем коробе моего дивана. Оставалось усыпить бдительность мамы, учить уроки и всегда убирать в своей комнате самостоятельно. Это было нелегко. Но эффект был потрясающий.
Мама сказала, что я сильно повзрослел за это лето и стал почти самостоятельным человеком. Бабушка только кивнула головой и промолчала. О том, что она посвящена в тайну, я узнал в октябре, когда на дворе выпал первый снег. Я собирался в школу и думал, где же сегодня наберу пакет травы для Белого Хвоста, ставшего очень прожорливым. Уже на пороге бабушка протянула мне деньги и попросила на обратном пути зайти в овощной магазин. Теперь у нас была общая тайна.
Пока родители были заняты на работе, Белый Хвост свободно разгуливал по моей комнате. Он откликался на собственную кличку, за сухарик вставал на задние лапы, умел выражать удивление, раскидывая уши в разные стороны, и любил спать у меня на коленях, пока я делал за столом уроки. Я и бабушка еле сдерживали себя, чтобы как-то невзначай не похвастаться в воскресный день родителям, какой воспитанный, послушный, чистоплотный и упитанный вырос в нашем доме кролик..
А Белый Хвост так и лез на рожон. Однажды он прогрыз дырку в стенке дивана и встретил меня посреди комнаты, пробуя на зуб напольный ковёр, купленный мамой по счастливому случаю. Близилось время, когда тайна должна была перестать быть таковой. Ещё я чаще и чаще ловил себя на мысли – мне очень хочется вернуть дружбу с Санькой Куликовым и поведать ему о кролике, так и не доставшемся лаборантам. Показать, как Белый Хвост умеет служить, как удивляется сказанному, как моет лапками мордочку и как прячется в ящик дивана при возгласе: «Волки!» Только пойти на попятную и первым протянуть руку дружбы я не мог. О рыцарском великодушии и благородстве я узнал намного позднее, прочитав роман Вальтера Скотта о рыцаре Айвенго. Нужен был какой-то простой случай, когда можно было сказать Саньке: «Приходи ко мне, я тебе что-то покажу!»
Но в дальнейшем всё случилось совершенно неожиданно, и не так, как я предполагал.
Зима в тот год выдалась очень снежной и вьюжной. Когда дом засыпал, мы любили с Белым Хвостом посидеть у окна и посмотреть на танцующие в свете фонаря снежинки. Кролик в такие минуты нюхал стекло и крутил головой. Наверное, ему очень хотелось побегать по белому пушистому снегу.
В тот вечер над нашим городком разыгрался настоящий буран. Хлопья снега летели вниз и вверх, слева и справа, они падали с неба и поднимались с земли, влекомые ветром. На скамейках, дорожках, около подъездов, за стеклом нашего окна росли пушистые сугробы. Папа за ужином заметил, что в такую погоду добрый хозяин собаки во двор не выгонит. Но что-то тёмной вьюжной ночью выгнало на улицу тётю Олю. Я увидел её, выскочившую из кабины большой снегоуборочной машины, без головного убора, в лёгкой куртке и, как мне показалось, комнатных тапочках. Через несколько мгновений в нашей квартире раздался длинный тревожный звонок. У Саньки случился какой-то особенный приступ. И в доме началась кутерьма. Бабушка успокаивала плачущую тётю Олю и поила её водой. Мама срочно собиралась к Куликовым. Из-за двери своей комнаты мы с Белым Хвостом слышали, как папа набирал номер телефона и говорил в трубку:
– Прости, старик, что так поздно. Беда у нас, – и он скороговоркой что-то рассказывал, прикрывая ладонью рот.
До нас долетали обрывки разговора:
– А ты бы не мог сам? Боюсь, не получится в Москву. К нам вертушкой.
Потом папа звонил маме, спрашивал, как у них дела и сказал, что Володя всё бросает и мчится к ним.
Володя в такую погоду мчался три дня. Папа то висел на телефоне, то дежурил на вертолётной площадке и, наконец, привёз своего друга-врача к нам домой. Дядя Володя оказался замечательным весёлым и любознательным человеком. Вечером, когда мы по просьбе бабушки ходили в овощной магазин, дядя Володя восторгался сугробами, белизной снега, темнотой ночи и количеством капусты и морковки, которую мы купили. Я его попросил особо про капусту и морковь не говорить, чтобы не пробудить у мамы некоторые комплексы. Дядя Вова сделал удивлённое лицо, но поклялся молчать.
– А когда взрослые клянутся, они клятву всегда выполняют? – спросил я.
Дядя Володя искренне пожал плечами:
– Я стараюсь.
– А у вас какая самая крепкая клятва?
– Гиппократа. Для врача это…? Это, как присяга для солдата.
С таким человеком можно было иметь дело.
Я долго сомневался, стоит ли спрашивать о Санькином здоровье, тем более, что мы с Санькой полгода не были друзьями. Если бы у него болел зуб или была бы корь, я бы ни за что не стал интересоваться тем, как он себя чувствует. Но с Санькой случилось или могло случиться непоправимое. И я спросил.
– Отремонтируем, – весело ответил дядя Володя. – В нашей стране такие, как вы, должны жить долго и счастливо.
Утром за окном снова бушевала метель. Дяди Володи и мамы не было дома, а озабоченная бабушка, сложив на коленях руки, с усталым видом сидела у телефона и чего-то ждала. Мы с трудом дожили до вечера, чтобы знать хотя бы какие-то новости.
– Как же так? – сокрушался врач дядя Володя, – На весь городок ни одного здорового кролика. А мне нужен всего один здоровый, не лабораторный кролик.
– Это риск, – говорила мама.
– Больший риск ждать у моря погоды. Майя, ты отличный врач, у вас хорошее оборудование, мы справимся. Только нужно проверить. Всего одно подопытное животное. Вырезаем, подтягиваем, сшиваем и смотрим результаты. Максимум – два дня. Сами же говорите – буран может и до Нового года продлиться. И ты не вытянешь пацана. Лекарства с каждым днём теряют эффект. Он может умереть, не дождавшись ни вертолёта, ни помощи. Неужели во всём городе нет пенсионера, кто бы держал кроликов? – воскликнул в заключение дядя Володя, и пыл его угас.
Я всё слышал и был в крайнем смятении. О смерти я ничего не знал, кроме ужасающей формулы: его не стало. Так иногда говорила мама, возвращаясь с работы грустной. Но это она говорила о каких-то других людях, которых я не знал. Теперь могло случиться, что мама так скажет о Саньке.
На чашах весов были две жизни. И я должен был выбрать, кто для меня дороже: бывший друг Санька Куликов или нынешний Белый Хвост, возившийся в коробке дивана и жаждавший выйти на свободу.
Сначала я придумывал варианты спасения Саньки без Белого Хвоста. Можно поймать жабу и на ней провести опыты. Только где её взять? Зима. Или витамины прописать Саньке. Какие взрослые бывают недогадливые. Надо им будет сказать, чтобы витамины… Внезапно вспомнилось, как мой друг сидел на дороге, широко раскрывая рот, как умирающая рыба, какие испуганные у него тогда были глаза, как по лицу крупными каплями струился пот. Я понял – никакие витамины Саньке Куликову уже не помогут, и я заплакал от собственного бессилия. В восемь лет я должен был ответить на вопрос: быть или не быть? Умом, сердцем, душой я был против Санькиной смерти, против его ухода в другие миры и пространства. Но и Белый хвост был существом не менее дорогим.
Задача не имела решения, пусть даже самого фантастического. Случившееся было мне неподвластно. От этого становилось обидно, больно и страшно. Я бил кулаком подушку, прятал в ней лицо и рыдал без всякого стеснения, пока сон не подкрался из-за спины и накрыл меня с головой.
Во сне Белый Хвост выбрался из дивана и сел на середину комнаты. Он протёр передними лапками мордочку, как в некоторых фильмах герои последний раз протирают стёкла пенсне, потом встал столбиком. Мне снилось, что я слышу от Белого Хвоста человеческую речь:
– Когда ты приручал меня, ты был за меня в ответе. Я приручился и стал понимать звуки твоего голоса, слышать твои шаги, ждать от тебя сладкую морковку и не бояться жить там, где ты есть. Я знал, если что-нибудь со мной случиться, ты обязательно придёшь мне на помощь, потому что ты и я протянули друг к другу ниточки. Ниточки соединили наши сердца. Теперь твоя боль стала и моею. Теперь не только ты можешь спасти меня, но и я могу отдать за тебя всё самое дорогое, что есть в моём кроличьем мире. Знай, и среди нас много отважных.
Я хотел ответить кролику, но он опустился на передние лапки и рванул за дверь. Пытаясь остановить его, я закричал и проснулся.
На пороге с озарённым счастливейшей улыбкой лицом стоял дядя Володя и смотрел на сидевшего в центре комнаты белого кролика.
– Майя, да наш Сашок в рубашке родился. Смотри, кто у Сергея в комнате живёт. А я гадаю, зачем он моркови два килограмма покупает и капусты огромный кочан? Вот хитрец! Маме не говорите, а то у неё комплексы…
Он подошел к зверьку и наклонился над ним. Белый Хвост не испугался, продолжая сидеть, лишь поводил длинными прозрачными ушами.
– Да ты отважный кролик, – сказал дядя Володя, собираясь взять зверька за уши.
Но не взял, будто понял, Белый Хвост требует уважения. Подхватил кролика за шкирку и посадил в сумку, принесённую мамой.
Я не плакал. Я верил, что всё закончится хорошо.