Жилетка синяя и детский хор

Жилетка синяя и детский хор

Стали нас в школе в детский хор записывать. Мне не сильно это занятие-мероприятие нравилось, орут толпою. Вот бы каждый по отдельности пел. Тут бы и видно-слышно было, кто поёт, а кто подвывает.

Вот я, когда один, дома нет никого, пою хорошо, громко, даже красиво. А когда, если на уроке пения вызовут к пианино, то «ни бе, ни ме», «ни до-ре-ми»! Стесняюсь, наверное...

А тут этот самый хор стали собирать. Из Дома культуры тётка с дядькой пришли. И так красиво и культурно, из Дома культуры же, стали нас уговаривать. Вы, мол, сегодня, можно завтра, после уроков заходите к нам в ДК за сцену. Будем вас заслушивать. Иль прослушивать... Короче, я так понял, мы будем по одному петь, а они слушать и решать: годен в хор или нет.

Да не пошёл бы я в этот хор несчастный ни за что, нужен он был мне тысячу лет. Но купился я на синюю жилетку. Тётка та из Дома культуры, она говорила, как её зовут, но я запамятовал, так она говорила, что мы пойдём, когда споёмся, в Дворец культуры на городской смотр. Затем, конечно, поедем в соседний город на какой-то конкурс хоров. А коль и там споём громко и красиво, то нас пошлют на республиканский фестиваль. Во, как! Вот это да!.. А для порядка, нарядности и красоты всем хористам пошьют синие жилетки с блестками!!!

И последним они меня купили. Я как-то в Доме культуры видел хор взрослых, так там все женщины были в сарафанах, а дяденьки в жилетках с блестками, только в красных. А нам синие обещали. Жилетки синие с блестками! Вот это класс!

Ходил я два дня после школы в Дом культуры на прослушивание. В первый день с волнением не справился, застеснялся. Всех товарищей-одноклассников пропустил вперёд по очереди, и на меня времени не хватило.

На следующий день я уже всё знал со слов друзей-хористов, почти не стеснялся. Настроился на прослушивание, стало быть, не волновался. А, когда завели в кабинет, который, ну, кабинет этот, конечно, почему-то студией называли, я по команде тёти громко проорал: «По долинам да по взгорьям шла дивизия вперёд!..»

А дяденька бегал взад-вперёд вдоль студии от стенки к стенке и командовал: «Чуть пониже!» А куда ниже-то? Я и так небольшой, по росту в классе всего три мальчишки меньше меня.. «Несколько потише, но почётче...» И я опять, напрягая горло, что есть мочи, выдавал экзаменаторам: «Но от Москвы до Британских морей Красная Армия всех сильней!..»

Посовещались работники Дома культуры, дяденька кучу непонятных слов наговорил, из которых я только название некоторых нот понял, и что и как делать? Петь-то как мне? Бог их знает... Но... приняли. Ура! Будет у меня жилетка синяя! Да с блестками!

Стали мы ходить на хор по три раза в неделю. На дом задавали учить слова новых песен. Часть их я уже знал, другие не редко слышал по радио, посему выучить слова не составляло труда. Кое-кто из хористов-школьников не выдержал репетиций и ушёл из детского хора. Наши руководители подвели итог: коллектив сформировался, спелся, скоро городской конкурс, пора бы и жилетки заказывать. И сказали, что через две-три репетиции вызовут портного мерки с нас снимать. Наконец-то, как близка моя мечта, не зря глотку драл!

А зима лютовала! Метели да заносы. Часто автобусы застревали и нам приходилось несколько километров брести со школы или из Дома культуры пешком через огромные сугробы. Север нас не щадил. А тут и морозы подоспели: когда минус сорок, а то и за пятьдесят жмёт!

Спросите вы, что я начал про хор детский рассказывать да про жилетку синию, а теперь про морозы и пургу заговорил? А вот почему: простыл я, заболел... И пропала пропадом моя мечта. Пока я глотал пилюли, жарился под горчичниками, полоскал горло да ноги распаривал, приходила в хор портная, сняла со всех певцов мерки и сладила каждому по жилетки. Как заказывали: синие с блестками. Всем-всем пошила, а мне нет. Болел я...

Из хора меня не прогнали. Но поставили в самый последний ряд с краю. Пел я уже тише, ниже, а иногда вовсе еле раскрывал рот. Случалось, что и раскрывать-то забывал, лишь мечтал о чём-то. О жилетке думал, о конкурсах и фестивалях...

В конце недели руководительница объявила: «В воскресенье приходите с утра, пойдём на городской смотр. А тебе не надо приходить».

Я всё понял, ведь у меня нет, нет же жилетки. Синей. С блестками...

Нет, я не заплакал. Я же мужчина. Слёзки просто сами закапали...

Раз не надо, сказали, приходить на городской смотр, я и не пошёл. И вовсе не стал ходить на этот гадский хор. Пусть сами горлопанят толпой, раз они в жилетках. А я... А я и так, без вашего хора, проживу. Не судьба мне быть Шаляпиным...

На следующий месяц я записался в Доме пионеров в шахматный кружок. Подумалось, быть может, как гроссмейстер Смыслов чемпионом стану. Пусть и без жилетки...

Организованная малопреступная группировка

Как-то организовались мы в эту группу стихийно. Впрочем, жили летом на одной улице, вернее, в переулке. Поначалу и не было этой, так называемой, группировки. Просто два Геннадия: Генка Наш и Генка Гребенник. Только благодаря моей настойчивости и привязанности всё это и вылилось в устойчивое объединение.

А весь секрет-то и выведенного яйца не стоит: брат я Генке Нашему. Меня в этой группировке звали Количкиным. По аналогии, ну, и, как бы быть наравне, Генку Нашего я тоже называл Геночкиным, за что нередко получал по башке. Но иногда и проходило: жизнь научила держать безопасную дистанцию.

Главной трудностью в деятельности группировки, как это ни странно, был поиск места встречи. Чаще собирались на пляже или выезжали на рыбалку. Но и там нередко мешали нашей неуёмной деятельности чужие уши и любопытные посторонние глаза.

Дабы обсудить кой-какие планы, приходилось ждать почти до обеда, когда Генки Гребенника бабка закончит своё бесполезное и бесперспективное шатание с тяпкой и шлангом по бесконечным грядкам. Лишь тогда мы могли безбоязненно, что за нами не наблюдают, собраться в летней кухне, всё спланировать на очередной тёмный вечер, обсудить детали, роль каждого в предстоящем деле.

Но далеко не всегда нам доставалось это уютное тихое местечко. В выходные дни в летней кухне хозяйничала мать Генки Гребенника. Вот же надо, какая была стойкая и выносливая женщина: весь день, представляете - весь день, она пекла, варила, шила, стирала, жарила, мыла, консервировала, гладила... Вот-таки, каким завидным здоровьем-то обладала!

Лишившись любимой летней кухни мы передислоцировались в запасной пункт сбора. Меж нашими дворами у соседа Путана возле калитки росли два куста сирени. Да так разрослись, что стали они едиными непролазными дебрями. Однако внутри, только кто знал, есть пятачок метр на метр. Там мы и обосновали наш запасной штаб. Да вот незадача: когда туда проникали два Генки, то мне, как самому младшему по рангу, места не хватало. Приходилось сидеть меж ветвей, не доползая до самого секретного объекта. Да и пусть, неудобно сидеть, скрючившись, зато я член нашего крохотно-преступного коллектива. Во, как! Это вам не хухры-мухры!

И стали мы решать: что такого-растакого сотворить? Бычков с платины на днях мы наловили, потом жарили их. Бабушка до сих пор ещё сковороду не оттёрла, третий день отмачивает. Тютину у Лопанцев уж всю обобрали, вон, ещё все пальцы и губы серо-фиолетовые. У Аникеевых тютина хороша, одна даже с белыми ягодами, та не мажется. Но пёс у них злобный и брехливый. «Атас» не успеешь крикнуть, как на лай два брата выскакивают. Обещают не только зад надрать, но и ноги из этого зада повыдёргивать и спички вставить. Сто процентов шухерное дело...

Генки пробовали курить, помнится, так чуть сортир у Гребенников не спалили. Не... Я не пробовал листву сухую курить, она ещё вонючее, чем махорка у дедушки.

И всё-таки мы решились на новое дело. Да ещё на какое! Никто ни с нашей улицы, ни с соседнего квартала не смог бы пойти на такое дело. А мы не дрогнули: все высказались дружно: идём!

А дело было стоящее и рискованное. Для настоящих казаков. Чуть сбавлю накал интриги, подробно опишу цель нашего мелкопреступного действия.

Жил через три двора от дедушкиного дома дядя Ваня. Личность тёмная... Ни с кем не дружил, да и разговаривал с соседями редко. Работал водителем на «скорой». Я, да и не только я один, все не понимали, а я и до сих пор не понимаю, как он работал водителем, ведь каждовечёрно хмельной. А ещё говорили, что дядя Ваня военным был, офицером-танкистом. И сократил его из Армии Никита Сергеевич, за что пьяный дядя Ваня не забывал его ругать и прилюдно, и в своём хмельном одиночестве. А, самое главное для нашего дела, рассказывали, что у него есть ружьё! И, если кто-то решится к нему залезть в сад и, не дай Бог, в дом, то пальнёт из ружья уж точно. Да не промахнётся, он же офицер-танкист! А вот собака у него мелкая и не брехливая, да и привязана далеко, аж за сараем.

Зачем я про ружьё и про собаку рассказываю? Так же мы именно к дяде Ване на дело поздно вечером собрались идти. Тут надо всё учесть, всё рассчитать, предусмотреть любую мелочь.

Огородом дядя Ваня не занимался, весь участок травой зарос. Для нас опять же хорошо: если присесть, то за бурьяном спрятаться можно. Да и сад у него не очень: яблони старые с сухими ветками, вишня вся изрослась, одичала. А вот возле дома три груши, за которыми дядя Ваня ухаживал. Ветки прорежет, сухие выпилит, стволы зачистит и побелит. По кольцевым канавкам воду для полива пустит. Вредителей почитай каждую неделю травит из опрыскивателя дустом.

Ах! Какие плоды висят на этих деревьях! Всем на зависть... Огромные груши с багряными боками, жёлто-лимонные, а на солнце просвечиваются, словно восковые. Кажется, тронь — соком брызнут. На эти груши только посмотришь, уже во рту сладко. А вот люди говорят, что название сорта этих груш неблагозвучно: Дуля. Кстати, у вас во рту не стало ещё сладко-пресладко? Вы ещё не ощутили грушевый аромат?

А нашу компанию, мелкопреступную и малолетнюю группировку эти вкус и запах не только преследовали и манили, даже толкнули на это злосчастно-преступное дело.

И вот наступил тот вечер, на который было твёрдо решено: пора! Тускло мерцал одинокий фонарь на соседней улице, стрекотали кузнечики, и откуда-то через пару кварталов доносилась музыка: гуляют, юбилей чей-то, иль свадьба. Генка Наш и Генка Гребенник посылают уже который раз меня проверить, я ж самый малый и неприметный, спит ли дядя Ваня или на крыльце сидит? А, если ещё наслаждается вечерней прохладой, то случаем не с ружьём ли?

Всё тише песни на соседних улицах, всё громче стрекочут кузнечики, ветерок с моря пригнал волну свежего и прохладного воздуха с запахом тины и рыбы. А луна не взошла пока. Это хорошо. В темноте сподручнее делать тёмное мелкопреступное дело.

Прошлись вдоль улицы на цыпочках: окна дяди Вани тёмные, наверное, всё-таки уснул. Да Бог его знает, ведь телевизор он не смотрит, нет его у танкиста. А вино он может и в темноте выпить. И до чего же человек тёмный и вредный, даже не курит! Так бы мы его по огоньку папироски увидели. Всё тихо. Даже очень...

Роли и задачи для каждого распределены: Генка Наш через забор и на дерево, Генка Гребенник под деревом принимает груши, а я, то есть Колечкин, должен стоять у забора, мне не преодолеть эту преграду, смотреть за «атасом» и принимать за пазуху добычу. И всё пошло по нашему плану: Генки оба прыгнули через забор, один уже на дереве в ветвях спрятался, другого из-за травы мне не видно. Я стою, головёнкой верчу взад-вперёд, вправо-влево. Тишь, нет никого. Генка Гребенник вон уже суёт через штакетник первые желанные груши.

И! И... вдруг вспыхивает лампочка над крыльцом дяди Вани. У меня от страха ноги в землю вросли аж по колени, челюсть отвисла, язык пересох, а глаза перестали моргать. А вон и дядя Ваня, пошатываясь, вывалился на приступки... Ужо что-то в руках его блеснуло... Ружьё! Не врали люди! Правда у него ружьё... Сейчас как пальнёт солью. Буду я свой тощий зад в тазу трое суток отмачивать...

Первым через забор, да и через меня тоже, перескочил Наш Генка, следом, разрывая штанину, перевалился второй Генка.

- Бежим! - А как я побегу: майка под тяжестью груш из штанов вылезла, обеими руками придерживаю вокруг пупка. Да и ноги ещё из земли не вытащил, они срослись с ней. К тому же глаза пока не вернули способность моргать и оторваться от матового поблёскивания ружья не способны.

Рванули в сторону нашего запасного штаба. И на крохотный пятачок меж сиреневых кустов вместились впервые все трое, даже чуток места осталось. А вслед неслось:

- Воры! Щас как пальну, мать-перемать! Ядрёна вошь! Ёханый хорёк! Всех к ядрёной фене перестреляю! - И что-то как щёлкнет! Душа через пятки ускакала куда-то в темень донской степи. Зубы уже даже не стучали, а просто вибрировали вместе с челюстью.

Нет, это не выстрел, слава Богу! Через несколько минут всё стихло. Вскорости и свет погас у дяди Вани. Пронесло...

Тут к членам нашей группировки слегка стала возвращаться способность говорить, правда шёпотом и как-то нечленораздельно.

- Расходимся, - скомандовал Генка Наш, - ты, Колечкин, сразу домой дуй. Меня, то есть нас, не видел. Марш спать!

- Гена, - это он уже Генке Гребенникову, которого мы Гребенником звали, - ты направо, я - налево. Встретимся на Социалистической за твоим домом. Вперёд...

Не... Я сразу не пошёл. Да и Генки оба решили сначала груши попробовать, добычу оценить: зря что ли рисковали, когда на дело ходили?

А груши оказались дрянь. Зубы сломаешь. И вкуса никакого. В потёмках всё подряд надрали, ни одного спелого фрукта не попалось.

На утро, чуть свет, когда дедушка с бабушкой отворяют ставни и створки окон, чтоб напустить в дом утренней прохлады, ведь впереди знойный южный день, я вдруг слышу голос дяди Вани. В одеялке запутался, пытаясь зарыться с головой...

- Андревна! Емельяныч! Возьмите, Бога ради. Я вот два ведра груш спелых и разных принёс. И Дуля, и Лесная Красавица. Ваши-то внучкИ с Севера приехали, по витаминам истосковались поди... Тока скажите, чтоб ветки не ломали, да и забор ветхий у меня: рухнет, как бы не зашиблись...






Царица Дона

В июне приходилось вставать в три утра. Не! Не ночи, а именно утра. Вот-вот рассвет. Потом просыпались в четыре... Теперь конец августа, сазан пошёл. Но день стал короче, солнце покажется ближе к пяти часам.

Дни ещё жаркие, однако утром выпадает обильная роса, зябко становится перед рассветом. Вот и приходится свитер натягивать и ещё пиджак или фуфайчёнку. А что делать? Хотя знаешь же, что на обратном пути лишние шмотки будут на багажнике велосипеда обузой. Но холодно теперь на заре, зябко дюже. Я же говорю: уж сазан пошёл.

Вон отец с дядюшкой макуху напилили, свинцовых пластин нагнули, теста замесили и смотались на мотоцикле ещё с вечера. Небось успели до заката завезли стометровые снасти на глубину. Теперь прислушиваются к колокольчикам из медных ружейных гильз. Костёр жгут, уху из судака стряпают. Вода ещё в середине лета зацвела, лишь окунь да судак на малька и блесну берёт. А щука нет! Не видит она в зелёной цветущей воде, стало быть. Но вот-вот станет донская вода осветляться, зелень уплывёт прочь. Тогда пойдёт другой хищник — жерех. Жирный, здоровый да и сильный, зараза. Только вот костлявый. Зато, как только у него жор попрёт, любую блесну хватать будет наперегонки, любую железяку. Только дай!

А вскорости и косяки чехони потянутся. Вон, дедушка уж перемёты налаживает. Она же ведь, чехонь, поверху гуляет. Снасть для неё на поплавках и очень длинная: на двадцать-тридцать-сорок крючков. Перемёт не закидывают, а завозят, чтобы поставить. Стало быть так. В зубы конец лески с грузилом и поплыл на сто-двести метров ставить снасть. На сазана макуху завозят ближе: лишь на семьдесят-сто метров, а на чехонь необходимо плыть дальше. Так как лодки не у всех есть, самому вплавь приходится.

Вода после Ильина дня в Дону становится студёной. Костёр на берегу, чтоб обогреться, да в дымку от комаров спастись. Но меня не берут на серьёзную рыбалку... Бывает вообще-то, но очень редко.

Да и Бог с ними: я сам себе рыбак! Килограмма три-пять всегда возьму: окуней, лещей, язя, судочка, краснопёрки. А, повезёт, то и сазанчика. А вдруг и царевну донскую — стерлядку! Брал же я их. Не много, правда. Но добывал, бывало!

В полутьмах расположился близ плаката «Запретная зона», это рядом с плотиной ГЭС. Дальше ачуры, то есть рыбнадзор, не позволяют. Они и сюда на УАЗике заезжают, а то на катере подплывут. За леща — ничего, а за стерлядку — ого-го! Штрафуют и удочки порежут...

Так вот, закинул я все три закидушки, пытаясь попасть в старое русло Дона. Стерлядь же ходит веками по одному пути. Не знаю, как она через плотину перебирается, говорят, там окна есть специальные для рыбы. Однако дальше царевна гуляет только по вековым маршрутам. А тут намыли новое русло реки, котлованы нарыли, где уж рыбе, сам не разберёшься...

По воде пробежали первые розовые блики. Вот-вот солнышко взойдёт и согреет остывшую землю. Поплавочную удочку не стал пока налаживать: ветерок прохладный, хоть и не сильный, но воду рябит, поплавка впотьмах не видно. Да с ней и забредать по отмели надо, но ведь холодно ещё, аж мурашки по коже.

А тут ещё царица Дона — белуга — всплеснула, как двухцентнерная корова, бултыхнулась об водную поверхность. Брызги аж до ветвей плакучей ивы долетели. Здорово! Вот бы такую зацепить.

Мечтаю... А глаза спать просятся, слипаются... И, чем дольше всматриваешься в подгрузельники, - колокольчиков-то у нас, мальчишек, нет, когда кусок глины на леску прилепишь, или расщепленный обрезок ветки, - тем больше глаза спят...

Вот бы белугу зацепить... Да... На мою леску только леща, даже хороший сазанчик её оборвёт. Хотя поводить его, так, тихо и ласково, то можно и вытащить на бережок пологий. А белуга? Её не заведешь. Вон туша какая! Царица донская!

Как бы уж и согрелся. Снасти мои молчат. Стихли даже кузнечики: вот-вот рассвет. Все ждут, когда пробежит золотистый лучик по блестящим гребням волны. Меж тем глаза устали всматриваться, озноб долбит. Сгруппировался покомпактнее, аж колени возле ушей. Вроде пригрелся... Блаженствую от сохранённого тепла, лишь по щекам свежий ветерок гуляет... Гуляет... Гуляет... И шелестят о песчаный берег волны...

И!!! Вдруг подгрузельник с лески выстреливает в порозовевшее небо. Клюёт! Кто-то взялся! Вот-таки, чуть не проспал. Подсекаю. Но, видимо, поздно... Леска опустилась, ослабла, провисла. Приходится неторопливо выбирать её из воды, очищая от тины и водорослей. И... Как рванёт! Аж указательный палец полоснуло леской в кровь! Где-то в сумке на этот случай есть изолента: резаные пальцы заматывать. Да Бог с этим пальцем! Кто-то взялся... Подаю, отпускаю леску понемногу, лёгкий натяг, не больше. А то сорвётся... Или леска лопнет.

А этот кто-то ещё сильнее затягивает. Оглянулся: лески осталось чуток, скоро нечего будет поддавать-то. Пробую внатяг: не идёт, но и тащить вглубь перестала. Да, и, как вывернет! Белуга! Сама царица донская! Дак её никто не брал на закидушку. Ни одна леска, даже миллиметровка, не выдержит такого зверя.

Подтянул ещё пару метров. А она, я теперь точно знаю, что она — это белуга, на глубину тянет. Леска кончилась... Брюки скидывать некогда, даже закатать их недосуг, да и руки заняты. Даю натяжку, выберу метр-два, а она тут же заберёт, так ещё и больше. Я её повожу-повожу, отвоюю пару метров, а она опять своё с лёгкостью утягивает.

Солнышко меж тем уже оторвалось от воды, загомонили ласточки-береговушки, чайки ищут лёгкой добычи. А мы всё боремся с белугой. Я её, она меня. Я её на берег, она меня в воду. Изрезанные пальцы горят, кровоточат. В свитере стало жарко, солнышко припекает, да и рыбина изматывает. Вот уж как: белуга не сдаётся, она ведь царица, да и я не новичок на рыбалке. Главное — терпение, как говорит мой крёстный, спокойствие. Рыбу надо не силой, а хитростью брать. Измотать её надо, утомить. У неё же тоже силы не беспредельны.

Скоро солнце разогреет степь, песок полыхать станет. А мы всё изматываем друг друга. Кто терпеливее, кто выносливее? А силой нельзя: леска лопнет, и победителя не определишь.

Белуга, кажется, усталости не знает: всё тянет и тянет. Давно уже забрала весь запас лески. Я пытался под другим углом выводить: ушёл вдоль берега влево, затем вправо, отыграл чуток лески. А она же, царица донская, опять внятяжку, уже и меня в воду загнала. Прохладная вода уже по пояс, по грудь, глядь, скоро и по шею будет... А она всё прёт и прёт, устали не зная... Не сдамся! Не уйдёшь!.. Не уйдёшь...

- Как клёв, рыбак?

Я вскидываю голову, леска с треском рвётся, разрезая вновь мои и так израненные пальцы. Острая и колкая боль пронзает ладони.

Вдоль берега, не оборачиваясь на меня, в сторону ивняка уходит ещё один рыбак...

Я окончательно встряхнулся от дрёмы. Подгрузельники на месте, лишь один слегка провис: то ли кто-то пробовал взять наживку, а, быть может, прибоем леску ослабило. Одежда сухая, стало быть, в воде я и не был? А пальцы иголками колет, но без свежих порезов, просто неудобно сидел, затекли ладони...

Эх, ты! Царица Дона! Не взял я тебя... Но ты же царица!

Проверил снасти, один крючок кто-то всё же оборвал. А ведь, возможно, это белуга — царица Дона — была? А?




Николай Талызин